Стоим на Пушкинской площади и смотрим не на памятник поэту, а мимо него — на дом номер 29 по Большой Бронной. Первое, что вы видите, — вывеска знаменитого «ресторана-закусочной»: недавно поменялась. И точка. Второе, если поднять голову, — на высоте метров пять: мемориальные доски. И в этой вертикали вся русская история: внизу — хлеб, наверху — зрелища.
Построен дом в 1966 году для Управления капитального строительства Мосгорисполкома — архитекторы Шевердяев, Айрапетов, Шехоян и Уткин. Эпоха Хрущёва уже законодательно запретила «архитектурные излишества», поэтому фасад скромен, как пропуск в коридоры ЦК. Но не дайте себя обмануть: внутри квартиры были уровня лучших сталинских домов. Излишества не строили — их переселяли внутрь.
Раздали квартиры по заслугам. Здесь жили скульптор Николай Томский — автор монумента Гоголю, художник Александр Дейнека, Михаил Ульянов с женой, актрисой Аллой Парфаньяк. А в 1966-м, едва дом приняли в эксплуатацию, заселилась пара, для которой слово «квартира» было слишком земным: Любовь Орлова и Григорий Александров. Муза Сталина и его любимый режиссёр.
Ирония в том, что жили они здесь нечасто. Основной резиденцией была шикарная дача во Внуково, а квартира на Бронной служила чем-то вроде гримёрки: привезли шляпки, поужинали, уехали на спектакль в Театр Моссовета. Орлова умерла в 1975-м, и Александров выбил для жены мемориальную доску — скульптор Чернов, архитектор Шадрин. Повесили её в 1979 году на высоте — ровно там, где на неё не смотрит никто, кроме голубей. А вот доску самому Александрову после его смерти в 1983-м повесить оказалось некому: совместных детей не было, да и сыновья вдовца в очередь за фастфудом не встают.
Теперь спустимся на первый этаж. Квартиры-то наверху — а под ними оставили «коммерческое помещение». И вот тут случилось нечто. Эпоха. Кафе называлось «Лира», и для московской молодёжи семидесятых это было не кафе, а консульство другой жизни. Меню скромное: лангет, пирожки, салатик. Но в баре наливали «Шампань-коблер» за рубль восемнадцать, «Таран» и крюшон, пахло заграницей, стояла в ряд латиница на этикетках, а по вечерам танцевали под живую музыку. На входе стоял швейцар Костя и осуществлял фейсконтроль, за преодоление которого существовал официальный тариф — рубль. Ему посвятили даже целую песню: Костя «меня пропускает лишь в погоне за длинным рублём». Здесь тусовались хиппи, «свободные пушкинисты» с Пушкинской и сыновья заграничных дипломатов, о красоте которых ходили легенды. И, между прочим, именно в «Лире» снимали сцену из «Семнадцати мгновений весны» — ту, где подвыпившая дама-математик пристаёт к Штирлицу.
В 1990 году «Лира» уступила место первому в стране «Макдоналдсу» — самому большому в мире, на 900 мест. Тридцать тысяч человек в первый день, очередь, опоясавшая площадь, биг-мак за три семьдесят пять — дороже ходовой книги. Хлеб, как видите, прибыл с Запада. Зрелища, впрочем, никуда не делись: они по-прежнему наверху, за окнами, на которые теперь иногда смотрят посетители фастфуда.
Дом-то получился честный. Внизу — очередь за гамбургером. Наверху — лица, которые смотрели на этот народ с экрана. И те, и другие довольны: народ получил хлеб, дом получил доски, а история — готовую метафору, которую не сочинили бы даже в Управлении капитального строительства.
А доску Ульянова, к слову, открыли только в 2009-м — и деньги на неё собирал в том числе «Макдоналдс». Хлеб оплатил зрелищам памятник. Ювенал бы оценил.
Фото: Magnific




