Расскажем вам сегодня про Шехтеля. И про его дом.
Большая Садовая, дом 4. Особняк Шехтеля. Март 1913-го. Снег, грязь, извозчики. В дверь звонит молодой человек — двадцать лет, огромного роста, в чёрной рубашке, в чёрном галстуке, в широкополой чёрной шляпе, сдвинутой на бровь. Стиль «vagabond», как потом скажет хозяин квартиры. Байроновский поэт-корсар. Всё чёрное. Лицо приковывает внимание: скулы, губы, взгляд — тяжёлый, цепкий. На пороге Маяковский. Ему двадцать. В нём, как потом напишут, «идёт большая внутренняя работа». Он ещё не поэт России. Он — футурист. Скандалист. Студент Училища живописи, ваяния и зодчества. И пришёл он сюда, в дом Шехтеля, конечно, не к самому Фёдору Осиповичу — а к его сыну Лёве. Однокурснику. Другу.
Фёдор Осипович Шехтель — архитектор. Лучший в Москве. И вот у него в гостиной — футуристы. Он их не выносит. Но терпит. Ради сына. Ради Лёвы, который тоже мечется между живописью и авангардом.
Шехтель-старший молчит, но однажды не выдержит. Пока — молчит.
Дочка хозяина, Вера, семнадцать лет, записывает про Маяковского в дневнике: «Он футурист, светский человек, одним словом, моего лагеря. Люблю интересных людей!» Она завязывает ему жёлтую ленту. Жёлтый цвет — цвет солнца. Бант. Маяковский тут же превращает его в знаменитую первую обложку. И выходит на улицы Москвы — чёрная шляпа, чёрная рубашка, жёлтый бант. Солидные москвичи смотрят косо. Он — доволен.
Вечера на Садовой. Дни на даче в Кунцеве. Комната Лёвы. Маяковский балагурит, рисует жирафов — почему-то именно жирафов, — и диктует стихи. Василий Чекрыгин, ещё один друг, переписывает их литографскими чернилами на литографской бумаге. Так рождается первый сборник Маяковского — «Я!». Чекрыгин рядом рисует ангелов. Маяковский бурчит: «Ну вот, Вася, опять ангела нарисовал. Ну нарисовал бы муху. Давно муху не рисовал…»
Артефакт. Папиросная коробка. «Ява». Обычная коробка, ничего особенного. И на ней — почерк Маяковского. Крупный, размашистый. Текст: «Милая Веронька! Не надо на меня ругаться, верно! Я маленький, слабовольный человек, меня увлекли коварные и злые люди… Ваш гнусный мрачный кретин В. Маяк». Это — визитка. Это — послание. Это — весь Маяковский в одной записке. Огромный, громкий, брутальный снаружи — и вдруг: «маленький, слабовольный». Шутка? Конечно. Но в каждой шутке Маяковского — правда. Он и был таким. И огромным, и маленьким одновременно. Визитку сохранили. Её бережно передали в музей.
Финал истории — жёсткий. Вера забеременела. Шехтель увозит её в Париж. Аборт. Маяковскому — отказ от дома. Предание гласит, что архитектор «спускает Маяковского пинком с лестницы». Так это или нет — но дверь дома для футуризма закрывается. Вера получает отдельную квартиру на Малой Дмитровке.
А потом, через десять лет, во время случайной встречи Маяковский скажет: «Вы помните эту фразу: "Теребя перчатки замш"?» — из «Облака в штанах». Из поэмы, которая родилась тогда, на Садовой, в том доме, в этой истории. И ещё добавит: «Веронька, не пишите стишков. Никогда!»
В общем... Стоим. Смотрим на дом. 4, Большая Садовая. Здесь было всё: жёлтый бант, жирафы, коробка от «Явы», первый сборник, первый скандал, первая настоящая боль. Три месяца. Всего три месяца. А получилось — на всю жизнь.
Фото: Legion-Media
